в полиэтиленовом пакете.
— Не может быть.
— Точно, вам говорю!
«Чайник» аж пыхтел от распиравших его эмоций, Новенький,
бурлящий энтузиазмом «чайник», еще не битый по инстанциям да
редакциям.
— Хорошо, хорошо. Пусть будет вечный двигатель. Но не
ослышался ли я? Вы сказали — модифицированный?
— Еще как!
— Это грандиозно. Но почему так скромно? Может, все-таки
усовершенствованный.
— Надо подумать… знаете, так точнее. Как приятно
встретить в редакции умного человека!
Мужик бросился обнять родственную душу.
— Кстати, кто вы по профессии?
— При чем здесь профессия? Ну лесник.
— Лесник… н-да.
— Моя изба на Лысом Холме стоит. Слыхали?
— Извините.
— Всего час делов от города — места сказочные. Если
понадобится душой угомониться, приезжайте. По траве босиком
пошлепаете, на холм поднимитесь. Там у меня сюрприз
приготовлен!
Глаза мужика горели. Вдруг остро захотелось куда-нибудь к
ручейку из нашего цементного мешка.
— Банька?
— Ха! Моя упрощенная действующая модель перпетуум мобиле.
Наваждение сгинуло.
— Понятно. Что, она у вас там воду в бочку качает? Пилу
приводит в движение?
— А вы откуда знаете?
— Так. Давайте ваш опус, и до понедельника, Неделя трудная
— раньше я экспертизу не проведу. Постойте… как называется
место вашего творчества? Лысый Холм? Не о нем ли ходят разные
слухи?
Мужик потупился.
— Он самый. Это о нас брешут.
— Ведьмы, лешие, аномальные явления…
Гость совсем помрачнел, глаза его дико сверкнули.
— Суеверия все. Ну вылетают самолеты из-под земли —
военные шалят, а так обычный кедрач и вообще…
— Товарищ, у вас совесть есть?
В разговор въехала наша Тамара. Голос негромок, но
парализующ. Прежде чем осесть в редакции, она работала
буфетчицей.
Мужик ей ответил улыбкой. Наивный.
Тамара смотрела в упор. Куда там немецкой овчарке, хотя до
воспитательницы детского сада не дотягивала.
— Не мешайте Василию Сергеевичу работать. Вам русским
языком сказано — приходите через неделю!
Мужик подставил вторую улыбку. Совершенно благостную. И
сгинул, как пришел.
Одобрительно кивнув Тамаре, я стал трясти портфель над
головой. Подумал. Бросил на стол. Пару раз заехал с правой,
врезал с левой, прошелся серией. Затем швырнул на пол и стал
энергично пинать ногами.
— Чем вы таким интересным занимаетесь, Василий Сергеевич?
— Люсьен удосужилась поднять бровку.
— Разве не видно, Люся? Провожу экс-пер-ти-зу.
Объяснять было трудно — дыхания не хватало. Я уже прыгал
на портфеле двумя ногами.
Завершив экспертизу, пристроил портфель возле стола. Пусть
теперь докажет, что я не пыхтел над его рукописью.
— Василий Сергеевич, миленький, и это вся экспертиза?
— Отчего же, могу сжечь автора на костре.
Одно удовольствие — наблюдать за личиком Люсьен. На нем
легко читался ход битвы между генами Евы и средним техническим
образованием. Битва не затянулась.
— Вы совсем не заглянете в портфель? А вдруг там настоящий
вечный двигатель? Или что-то необыкновенное и удивительное?
— Гм… Необыкновенное и удивительное. Люся, вы помните,
чего нам стоил последний визит изобретателя перпетуум-мобиле?
Пропажи двух лампочек: в коридоре и в мужском туалете. Причем
вторую упер из-под зацементированного колпака!
«Необыкновенное и удивительное! Для меня, редактора
молодежного журнала со стажем? Для человека, который еще
пятнадцать лет назад в один день бросил курить и доказывать
теорему Ферма? Мне за сорок — полжизни ушло на суету. И тратить
время на безумные прожекты? Нет. Я буду работать над рукописью
по истории промышленности Урала восемнадцатого века. Вот чем
надо заниматься! Настоящим, реальным, полезным делом. Неужели
непонятно?» У меня всегда получались бесподобные монологи. Про
себя, молча. Да и что можно объяснить такой молоденькой и
симпатичной сотруднице? Вздохнуть и пожать плечами.
Уходя домой, невольно обратил внимание на лампочки. Все
целы. Но даже это меня не насторожило.
Входная дверь скрипнула в полночь.
— Беги, встречай своего балбеса, — кивнул я жене.
Мне надо было успокоиться. Сыну предстоял вступительный
экзамен в институт, а наш дурачок по дискотекам шлялся. У
знакомых в прошлом году сыновья не поступили, потом
бездельничали. В итоге: один — мотоциклист, второй — наркоман.
А дружки дебильные? А подружки? Слов нет!
Успокоился как мог и поторопился сменить жену на кухне.
Сын читал газету, жевал бутерброд с колбасой, хрустел
печеньем и прихлебывал компот. Все одновременно.
— О чем ты думаешь, Игорь?
— Наши в финале продуют, папочка.
— Ты дурачка не строй. Золотая медаль не карт-бланш на
глупости. Где шлялся?
И пока Игорь, закатив глаза, любовался лампочкой, я ужасал
его судьбами своих старых друзей, талантами грозивших небесам и
пошло спившихся, волочил на обозрение по ступеням десятилетий
скелеты предков, сгубивших себя водкой и заоблачными
мечтаниями, предрекал Игорю стезю тысяч наших российских
недоучек, пустивших жизни в распыл на ерунду: поиски снежного
человека, лудеж в сараях гравитационных движков, написание
трактатов по обустройству всего мира — на весь этот «расейский»
интеллектуальный алкоголизм.
В заключение припугнул ребенка последним сумасшедшим.
— А что? Здорово! Вечный движок — это по-нашему. Раз-два —
и решены все проблемы!
Если я и повысил голос, то на полтона… И почему утром со
мной жена не разговаривала?
Очередной понедельник начался в издательстве, где
благополучно угробил полдня. Снова нелады с бумагой. В редакцию
добрался голодный, злой. И что я вижу…
Тамара лежала на полу, на мятом пиджаке. Краснорожий
сибирский мужик вовсю медитировал лапищами над бюстом моей
сотрудницы. Люсьен вела себя скромнее: разбросав на стороны
света руки и ноги, она принимала нирвану прямо на столе
начальника. На моем то бишь.
Когда паника рассаживания стихла и сквозь облако
французских духов стали проявляться предметы, я повернулся к
гостю.
— Так вы и лечите еще?
Здесь загалдели мои дамы, мол, он чудесным образом снимает
головную боль (скорее оригинальным) и снимает не только ее
(хорошо бы — только).
Жест получился императорским. Все смолкли.
Вы не ответили на мой вопрос.
— Пытаюсь.
Смущенным мужик не выглядел.
— И многих исцелили?
— Некоторых.
— Понимаю. Что за пустяки для человека, преподнесшего миру
перпетуум-мобиле. Извините — модифицированный перпетуум-мобиле.
Помолчали.
Молчать мужик умел.
Врать расхотелось.
— Приходите-ка еще через недельку. Не смотрел я ваш опус —
со временем туго.
— Знаю. У вас ведь важные дела.
И будь я проклят, если в глазах мужика не мелькнуло что-то
похожее на насмешку.
Тамара подхватила целителя под локоток и, тараторя,
заглядывая в лицо, повела к выходу.
Чего-то я не понимал. «Чайник» — существо трепетное. Нет у
него права на умный взгляд. Прибавьте темное место жительства,
замашки экстрасенса — чем черт не шутит!
Заглянуть в бумаги?
Черный портфель, словно подслушав мои думы, высунул свою
радостную морду. Я решительно нагнулся и со всего маху локтем
впечатался в острый угол стола.
— О, мама мия!
Я вдруг понял в с е. Еще презрительно кривил губы, еще
распинался на вольтовом столбе, а тайну мужика, секрет его
взгляда знал. Как только сразу не догадался? Он из староверов.
Будут очи лучиться, если не пить, не курить да телик сменить на
закаты.
Хорош редактор — чуть было не взялся за экспертизу вечного
двигателя! Локоть заныл нестерпимо. Слава Богу, я начальник, а
босс всегда может поднять себе тонус работой.
О, как я орал! Грозный и неумолимый, как железнодорожное
расписание, нависнув над бедными женщинами, я громыхал, я
указывал, я буквально стирал в порошок своих подчиненных. В
общем, руководил. Люся затихла мышонком. Тамара поедала меня
восхищенным взглядом. Она обожала такие минуты. Поставив своих
дам на место по крайней мере на год, я закопался в рукопись.
Прошло минут пять. По чадящей мастерской восемнадцатого
века разлился запах растворимого кофе и, растолкав тени мужиков
да баб, перед глазами нарисовалась джинсовая юбка. И девчачьи
коленки.
— Василий Сергеевич, — Люся заерзала на краешке стола.
— Чего?
— Ваш кофе и бутерброд.
— Спасибо.
— Василий Сергеевич, миленький, Посмотрите его бумаги…
Я потер локоть.
— И не подумаю.
— Хотя бы таблицы.
— Люся! Что сие значит?
— Я утром случайно заглянула в портфель, одним глазочком.
Знаете, после этого совсем зауважала — я там ничего не поняла!
Что-то о вакууме…
— Это все?
— В том-то и дело. В дырке подкладки я нашла его
моментальное фото. Никогда не догадаетесь, где он снят!
— Швы не забыла распороть?
Люсьен отмахнулась и для пущего эффекта вытаращила глазки
— зрелище, доложу
